Неточные совпадения
— Ты
боишься, дрожишь, как
мальчик… Не понимаю! Разве ты крадешь меня?
— Это Стива! — из-под балкона крикнул Левин. — Мы кончили, Долли, не
бойся! — прибавил он и, как
мальчик, пустился бежать навстречу экипажу.
— Я их
боюсь, лягушек-то, — заметил Васька,
мальчик лет семи, с белою, как лен, головою, в сером казакине с стоячим воротником и босой.
Мальчик стерег овец и, будто увидав волка, стал звать: «Помогите, волк! волк!» Мужики прибежали и видят: неправда. Как сделал он так и два и три раза, случилось — и вправду набежал волк.
Мальчик стал кричать: «Сюда, сюда скорей, волк!» Мужики подумали, что опять по-всегдашнему обманывает, — не послушали его. Волк видит,
бояться нечего: на просторе перерезал все стадо.
— Почему ты не ложишься спать? — строго спросила Варвара, появляясь в дверях со свечой в руке и глядя на него из-под ладони. — Иди, пожалуйста! Стыдно сознаться, но я
боюсь! Этот
мальчик… Сын доктора какого-то… Он так стонал…
Может, по этому самому он никогда и никого не
боялся, а между тем
мальчики тотчас поняли, что он вовсе не гордится своим бесстрашием, а смотрит как будто и не понимает, что он смел и бесстрашен.
Но не
боюсь я вас, ибо к небу он восходит, мой белый
мальчик, и вы бессильны пред его защитою, пред его светом…
— Не
бойся, Вася, не
бойся! — ободрила она меня, подойдя к самым ногам Тыбурция. — Он никогда не жарит
мальчиков на огне… Это неправда!
Амулий
боялся, чтобы народ не полюбил этих близнецов, когда они вырастут, и не выбрал бы их царями. Он позвал своего слугу, Фаустина, и сказал ему: «Возьми этих двух
мальчиков и брось их в реку».
Я теперь не
боюсь за вас: вы ведь не сердитесь, что вам такие слова говорит такой
мальчик?
Это была первая женщина, которую Симон видел совсем близко, и эта близость поднимала в нем всю кровь, так что ему делалось даже совестно, особенно когда Серафима целовала его по-родственному. Он потихоньку обожал ее и
боялся выдать свое чувство. Эта тайная любовь тоже волновала Серафиму, и она напрасно старалась держаться с
мальчиком строго, — у ней строгость как-то не выходила, а потом ей делалось жаль славного мальчугана.
— У нас вся семья сердитая, — потихоньку рассказывал
мальчик. — И я всех
боюсь.
Больше
мальчики не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного и не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад и глядя в упор на Егорушку, точно
боясь, чтобы тот не ударил его сзади, поднялся на следующий камень и так поднимался до тех пор, пока совсем не исчез за верхушкой бугра.
— И почему ты знаешь, — с каким-то загадочным чувством внятно прибавил он, — почему ты знаешь, не
боялся ли и я, как ты вчера при другом случае, свой «идеал» потерять и, вместо моего пылкого и честного
мальчика, негодяя встретить?
Одна женщина, лет 50, с черными глазами и строгим выражением лица, несла бинты и корпию и отдавала приказания молодому
мальчику, фельдшеру, который шел за ней; другая, весьма хорошенькая девушка, лет 20, с бледным и нежным белокурым личиком, как-то особенно мило-беспомощно смотревшим из-под белого чепчика, обкладывавшего ей лицо, шла, руки в карманах передника, потупившись, подле старшей и, казалось,
боялась отставать от нее.
Дойдя до холмика, они уселись на нем все трое. Когда мать приподняла
мальчика с земли, чтобы посадить его поудобнее, он опять судорожно схватился за ее платье; казалось, он
боялся, что упадет куда-то, как будто не чувствуя под собой земли. Но мать и на этот раз не заметила тревожного движения, потому что ее глаза и внимание были прикованы к чудной весенней картине.
— А как же: маленький, розовенький, с крошечными такими ноготочками, и только вся моя тоска в том, что не помню я,
мальчик аль девочка. То
мальчик вспомнится, то девочка. И как родила я тогда его, прямо в батист да в кружево завернула, розовыми его ленточками обвязала, цветочками обсыпала, снарядила, молитву над ним сотворила, некрещеного понесла, и несу это я его через лес, и
боюсь я лесу, и страшно мне, и всего больше я плачу о том, что родила я его, а мужа не знаю.
«Я встала и не хотела с ним говорить, — рассказывала Нелли, — я его очень
боялась; он начал говорить про Бубнову, как она теперь сердится, что она уж не смеет меня теперь взять, и начал вас хвалить; сказал, что он с вами большой друг и вас маленьким
мальчиком знал.
В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на
мальчика, так что он уже стал
бояться подходить к ее углу близко.
— Ну, как же, — рассказывай ты: «нимало». Врешь, друг мой, лестно и очень лестно, а ты трусишь на Гибралтары-то ходить, тебе бы что полегче, вот в чем дело! Приступить к ней не умеешь и
боишься, а не то что нимало не лестно. Вот она на бале-то скоро будет у губернатора: ты у нее хоть цветочек, хоть бантик, хоть какой-нибудь трофейчик выпроси, да покажи мне, и я тогда поверю, что ты не трус, и даже скажу, что ты
мальчик не без опасности для нежного пола.
Творожков — человек простой, ученый на медные деньги, сам разжился, вид у него суровый, говорит он мало, держит себя строго и важно;
мальчики его, Вася и Володя,
боятся его, как огня.
Они, говорит, люди не бедные, заплатили побольше, а то они, говорит,
боятся, что он с другими
мальчиками избалуется.
К концу уроков Хрипач послал за врачом, а сам взял шляпу и отправился в сад, что лежал меж гимназиею и берегом реки. Сад был обширный и тесный. Маленькие гимназисты любили его. Они в нем широко разбегались на переменах. Поэтому помощники классных наставников не любили этого сада. Они
боялись, что с
мальчиками что-нибудь случится. А Хрипач требовал, чтобы
мальчики бывали там на переменах. Это было нужно ему для красоты в отчетах.
Но тут и отец спохватился, схватил
мальчика за другую руку, ударил его по другой щеке и крикнул: — Миленький, не
бойся, я тебя никому не отдам.
Гурмыжская. Послушай, Аксюша, милая, нет ли у тебя родных где-нибудь подальше; поезжай к ним, я тебя отправлю на свой счет. Я так
боюсь за тебя, моя душа, Алексис такой ветреный
мальчик.
Мольер. Да, верно. Ужасный срам. Но ведь он, ты знаешь, негодяй, змееныш… ох, порочный, порочный
мальчик, и я
боюсь за него. Действительно, от отчаяния он начнет шляться по Парижу, а я его ударил… Ох, как неприятно!..
— Я
боюсь, — сказал
мальчик.
Они всегда пугливо скользили по всем предметам, точно
боясь остановиться на чём-либо, а остановившись, странно выкатывались, придавая лицу
мальчика овечье выражение.
«Булатный кинжал твой прорвал мою белую грудь, а я приложила к ней мое солнышко, моего
мальчика, омыла его своей горячей кровью, и рана зажила без трав и кореньев, не
боялась я смерти, не будет
бояться и мальчик-джигит».
«Все
боишься, все
боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей… Но я знаю, что Николенька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (
мальчику нельзя без этого), то все не так, как эти петербургские господа».
«И Наташа уходила в детскую кормить своего единственного
мальчика Петю. Никто ничего не мог ей сказать столько успокоительного, разумного, сколько это трехмесячное маленькое существо, когда оно лежало у ее груди, и она чувствовала его движение и сопение носиком. Существо это говорило: «Ты сердишься, ты ревнуешь, ты хотела бы ему отомстить, ты
боишься, а я вот он. А я вот он»… И отвечать нечего было. Это было больше, чем правда».
Фома, наблюдая за игрой физиономии старика, понял, что он
боится отца. Исподлобья, как волчонок, он смотрел на Чумакова; а тот со смешной важностью крутил седые усы и переминался с ноги на ногу перед
мальчиком, который не уходил, несмотря на данное ему разрешение.
Тогда
мальчику кажется, что это он сам едет в ночи на белом коне, к нему обращены стоны и моления. Сердце его сжимается, слезы выступают на глазах, он крепко их закрыл и
боится открыть, беспокойно возясь в постели…
— Я
боюсь! — сознавался
мальчик.
Последняя, после полученного известия о свалившемся с неба богатстве Кости, косо поглядывала на эту дружбу, но
боясь, как бы
мальчик не пожаловался «особе» в одно из своих к ней посещений, да и вообще не рассказал бы многое, чему был свидетелем дома, не решалась принять против него резких мер.
Уланбекова. Как можно ошибиться в людях! Хлопочешь об них, заботишься, а они даже и не чувствуют Я было хотела устроить счастие для этого
мальчика, а он лезет в дом пьяный. Уж если он подвержен этой слабости, так, по крайней мере, старался бы скрывать ее от меня. Пей он там, где хочет, да чтоб я-то не видала! Я бы тогда знала, по крайней мере, что он меня уважает. Какое невежество! Какая дерзость! Кого же он побоится, если не
боится меня?
Аким говорил все это вполголоса, и говорил, не мешает заметить, таким тоном, как будто относил все эти советы к себе собственно; пугливые взгляды его и лицо показывали, что он
боялся встречи с рыбаком не менее, может статься, самого
мальчика.
К нам иногда забегали помощник смотрителя Давид Соломонович Брук и письмоводитель Иван Александрович Брук. Они были родные братья, евреи, оба зауряд-чиновники. Младший, Иван, очень хорошенький и очень трусливый
мальчик, был крещеный. Спать он всегда ложился с револьвером, ужасно
боялся хунхузов, больше же всего
боялся попасть в строй.
В Ваське тоже этого нет, и хотя он кричит и дерется, но все лошади знают, что он трус, и не
боятся его. И ездить он не умеет — дергает, суетится. Третий конюх, что с кривым глазом, лучше их обоих, но он не любит лошадей, жесток и нетерпелив, и руки у него не гибки, точно деревянные. А четвертый — Андрияшка, еще совсем
мальчик; он играет с лошадьми, как жеребенок-сосунок, и украдкой целует в верхнюю губу и между ноздрями, — это не особенно приятно и смешно.
— Беда с этими
мальчиками, милая! — сказала Марья Константиновна, успокаиваясь. — Того и гляди свернет себе шею. Ах, милая, как приятно и в то же время как тяжело быть матерью! Всего
боишься.
— Тетенька! да что ж это? С кем же это вы там шепчетесь? — вскрикнул, с слезами в голосе,
мальчик. — Идите сюда, тетенька: я
боюсь, — еще слезливее позвал он через секунду, и ему послышалось, что Катерина Львовна сказала в гостиной «ну», которое
мальчик отнес к себе.
— Не
боитесь ли, высокопочтеннейший господин, — сказал Варфоломей, нежно осклабляясь, — чтобы, в случае смерти этого
мальчика, не отвечали вы или этот почтеннейший господин?.. Не
бойтесь, не
бойтесь: этот
мальчик — холоп.
Родители красивых
мальчиков и девушек прятали детей от ее взгляда; ее имя
боялись произносить на супружеском ложе, как знак осквернения и напасти.
Мирон был недоступен насмешкам, отец явно и боязливо сторонился его; это было понятно Якову. Мирона все
боялись и на фабрике и дома, от матери и фарфоровой его жены до Гришки,
мальчика, отворявшего парадную дверь. Когда Мирон шёл по двору, казалось, что длинная тень его творит вокруг тишину.
Мальчик так осторожно протянул грязные косточки своих пальцев к монете, точно
боялся, что медь обожжёт.
— Не
бойся; протяни, брат, руку смело, — продолжал Вольдемар, всунув ему деньги, — монета не жжется, сделана руками человеческими и такая, каких накоплен у тебя мешочек… знаешь, что лежит… — Здесь Вольдемар показал на запад;
мальчик побледнел от страха. — Сослужи мне, Мартын, и о твоем мешочке никто не будет знать.
У
мальчика от жадности заискрились глаза; но он, казалось,
боялся взять деньги от колдуна.
Дядя заставил Евсея проститься с хозяевами и повёл его в город. Евсей смотрел на всё совиными глазами и жался к дяде. Хлопали двери магазинов, визжали блоки; треск пролёток и тяжёлый грохот телег, крики торговцев, шарканье и топот ног — все эти звуки сцепились вместе, спутались в душное, пыльное облако. Люди шли быстро, точно
боялись опоздать куда-то, перебегали через улицу под мордами лошадей. Неугомонная суета утомляла глаза,
мальчик порою закрывал их, спотыкался и говорил дяде...
— Это, конечно, все равно. Но я
боюсь, что без привычки вам будет тяжело.
Мальчик откашлялся.
Прачке было жаль Пети; Карл Богданович очень уж что-то сильно нажимал и тискал; но, с другой стороны, она
боялась вступиться, так как сама привела
мальчика и акробат обещал взять его на воспитанье в случае, когда он окажется пригодным. Стоя перед
мальчиком, она торопливо утирала ему слезы, уговаривая не
бояться, убеждая, что Карл Богданович ничего худого не сделает, — только посмотрит!..